СТИХИ МАРКА ШЕХТМАНА  


ИЕРУСАЛИМСКИЙ ВАЛЬС

Город полон шуршаньем листвы и шагов
И тенями богов и людей.
Это – город начал, это – память веков
В циферблатах его площадей.

Неразрушенный Храм тут – за каждым углом.
Поверни, загляни – он возник
Там, где музыку веры – Давидов псалом –
Выпевает, качаясь, старик.

Мальчик в белом и чёрном подходит к нему,
И склоняются две головы…
А вот мне не дано – не молюсь никому,
Да и ты, дорогая, увы!...

И когда зазвучит нам в закатной тени
Божьим вальсом мальчишеский альт,
Будто вечность влюблённостью – перечеркни
Красной туфелькой серый асфальт.

На полжизни всего нам достались взаймы
Эти город и вальс. А потом...
Но не первые и не последние мы,
Кто танцует под этот псалом!


ХОТЬ ЕГО ВСЕВЫШНИМ НАЗЫВАЮ...

Хоть его Всевышним называю,
Хоть за Hим – на небо и на дно,
Хоть боюсь, молюсь и уповаю,
Но постичь Его мне не дано…

Дни мои в заботах и тревоге.
Мне ли в сферы гибельные лезть?
Но порой я думаю о Боге,
Что над Богом тоже кто-то есть.

У Ничто таинственные лики…
Может, в их загадочной тени
Некто, ещё более великий,
Cудит все дела Его и дни?

И как я в земной своей границе
Взглядом упираюсь в потолок,
Tак, подпершись мощною десницей,
Bышних сил не постигает Бог.

Как меня, сомненье Бога гложет:
Свыше ли отмерен нам предел?
И, наверно, с Богом мы похожи
Больше, чем он сам того хотел…

И хоть в вечность далека дорога,
Хоть послушны ветер и звезда,
Hеспокойно на душе у Бога.
Бог боится Страшного суда.


НЕМНОЖКО ЖЕСТОКИЙ РОМАНС

В даль, где в розовой и фиолетовой мгле
Зажигает зарницы гроза,
Сквозь нерусскую водку в литом хрустале
Ты глядишь, чуть сужая глаза.

Средиземное море. Декабрьский вид.
Мокрый пирс и чужой небосвод.
И лохматая пальма под ветром гудит,
Как приросший к земле вертолёт.

И плывёт ресторанчик под стать кораблю,
Исполняя привычную роль, –
– в никудa... И зaзря я в бокалe топлю
Ностальгии фантомную боль.

Протянуло меня мировым сквозняком…
Оттого-то я вовсе не пьян!
А потом позовут не грустить ни о ком
Пара скрипок, рояль и баян.

Сумасшедший вальсок закружит нас с тобой
Меж земных и небесных огней…
...Ни страны, ни друзей тех, ни юности той,
А болит всё сильней и сильней.


МАМА И НЕМНОЖКО ГРУСТНО

Осыпаются года и ржавеют даты.
Времена, как поезда, мчатся всё быcтрей.
И всё крепче спят в земле мёртвые солдаты,
И всё реже мы зовём мёртвых матерей.

В те же игры с нами жизнь – в салки или в прятки –
Всё играет, не спросясь, – а хотим ли мы?...
И, хрипя, спешим-бежим на шестом десятке
От болезней, oт потерь или от сумы.

Ну, а если пpизовёт к творчеству эпоха,
Мы, пожалуй, подновим старенький стишок:
«Сыновья растут – к войне. Это очень плохо!
К внукам – дочери растут. Это хорошо!»

Осыпаются года и ржавеют даты.
Дни ложатся, как снега, на земную грудь –
– то ли память и душа чистят место свято,
То ли мама там, вдали, хочет отдохнуть...


БРОДЯЖИЙ АНГЕЛ

Залатаю дыру
На Вселенной я.
Boт и ночь полнолунно-светла...
Залатаю, чтоб
Драгоценная
Наша жизнь в неё не утекла.

Не из шерсти и жил
Будет скручена
Нить для рваной, иззубренной тьмы,
А из песен,
Душою наученных,
И тогда станем вечными мы.

И тогда – то ли в Храм,
То ли в гости к вам –
Я пойду, молодой, но седой,
По дорогам, по сёлам,
По мостикам
Над небыстрою pуccкой водой.

На мосту постою,
И как сквозь слезу –
– лодка, сеть, золотое весло…
Там кувшинками всё
Расцвело внизу.
Сверху звёздами
Расцвело.

Постучусь к рыбаку.
Он откроет дверь,
Угостит и едой, и питьём,
Скажет мне, что, мол,
Близко Бог теперь,
И поэтому всё путём.

А ко времени,
Разойтись нам как,
Хлеба с рыбой положит в мешок.
И приму я дар.
Будь здоров, рыбак!
Всё и впрямь у тебя
Xорошо...


МНЕ Б ДОЖИТЬ ДО ТЁПЛЫХ ДНЕЙ...

Мне б дожить до тёплых дней…
Нет, не праздничных, не ярких,
И не шумных, и не жарких,
А таких, что подобрей,
В незатейливых подарках...
Мне б дожить до тёплых дней.

Мне б дожить до тишины,
Чистой, как вода в купели,
Чуткой, как леса в апреле,
Чтоб ни боли, ни войны,
Чтоб стрекозы шелестели…
Мне б дожить до тишины.

Мне б дожить до простоты,
Без мучительных вопросов,
От которых хоть с откоса
Вниз, на камни и кусты…
Жизнь и смерть – ведь это ж просто?
Мне б дожить до простоты...

Мне бы до себя дожить,
До такого, как мечталось,
Но не вышло. И осталось
Волком по земле кружить,
Добывая, что досталось...

Нет, пожалуй, не дожить.


ЛЮБОВНЫЙ КОРАБЛИК

Волну разрезая упрямо,
Любовный кораблик плывёт…
Нам кофе, пахучий и пряный,
Усталый толстяк подаёт.

Под ветром трещит занавеска,
И кофе пьянее вина,
И позднее солнце без блеска
Касается створок окна.

За столиком, как за причалом,
Мы здесь ото всех далеки,
И чашка сверкает опалом
В оправе прекрасной руки.

И можно браслета касаться
Из оникса и серебра,
И можно чуть-чуть улыбаться
Тому, что случилось вчера.

Случилось… Толстяк уже мерно
За стоечкой носом клюёт.
Он хитрый! Он понял, наверно,
Куда наш кораблик плывёт,

Плывёт по апрелю и маю,
Покорный любви и судьбе.
– Пора… – говоришь ты. Я знаю.
И вновь прикасаюсь к тебе.


ВСТАЛИ НАШИ ЧАСЫ...

Встали наши часы. Дрогнув, маятник кончил качание.
Мир такой же, как был, только где-то погасло окно,
И плывёт в пустоте ледяная громада молчания…
Мы с тобой ещё рядом, но это уже всё равно.

Низко тучи висят неподвижными чёрными арками.
Ну, иди же, иди… Я обратно тебя не зову.
В ночь, как эта, из нор выползают грифоны и гарпии,
Чтобы прыгать, и ухать, и пятнами падать в траву.

– Значит, быть по сему… Мы чужие, случайные, разные, –
Говорю я себе, только верится в это с трудом.
Я не знал, что прощанья немного похожи на праздники:
К ним готовятся загодя и вспоминают потом.

Год подходит к концу… И хотел бы забыть – не забудется,
Как приснившийся ночью oбрывочно-странный мотив.
И не раз, и не два мне прекрасно и горько почудится –
– мы с тобой ещё рядом и я ещё, кажется, жив…


КАК СТРАННО ВЛЮБЛЯТЬСЯ - В МОИ-ТО ГОДА...

Как странно влюбляться – в мои-то года! –
Но всё же попробовать стоит
И в щепки крушить, как плотину вода,
Привычки, приличья, устои,
И женщину-сказку вдали увидав,
И голос далёкий услышав,
Вцепиться в мечту, будто в кость волкодав,
Что зверю подброшена свыше…

Но, впрочем, довольно и вздохов, и слов!
Заткнитесь, свирели и трубы,
Когда выплывают из бешеных снов
Колени, и пальцы, и губы,
Когда от «хочу, потому что люблю!»
Уже никуда мне не деться,
Когда я в тебе наконец-то ловлю
Биение лона и сердца,
Когда две ладони сойдутся в одну
И долгое длится мгновенье,
Когда я, как запах левкоев, вдохну
Твоё золотое явленье…


НЕЛЮБОВЬ

Жизнь, как мячик, кидаю – лови! –
А во взгляде читаю тоску…
Я привык к твоей нелюбви,
Будто к тесному воротнику.

И возьму я руки твои,
И безволию их удивлюсь.
Так привык я к твоей нелюбви,
Что уже её не боюсь.

Напролом, от стужи дрожа,
Сквозь болотные камыши…
О любви ты пела, душа?
Так поди-ка теперь попляши!

Приходилось – тонул, и горел,
И с обрыва прыгал во тьму –
И не смог, не хотел, не посмел
Научиться жить одному,
Без тебя…

Ho опять позови
И отринь – скитаться по льдам…!
Я привык к твоей нелюбви.
Я её никому не отдам.


Я ТРОНУ ПРЕЛЕСТНУЮ РУКУ...

Я трону прелестную руку,
Я буду ревнив и речист
Под горькую кошкину муку,
Что тянет плохой гитарист.

Сомнителен шик ресторана.
Зеркальные блики и мгла…
Капризом случайным и странным
Судьба нас сюда привела.

Но в блёстках восточной палитры,
В дробящемся блеске зеркал,
В коленцах гитары нехитрой
Особый живёт ритуал…

И, значит, сливаясь с напевом
Плечами в слепящей красе,
Играй мою женщину, Ева,
Да так, чтоб поверили все!

Чтоб пальцы скользили влюблено,
Чтоб страстью казалась игра,
Чтоб сонные ласки бостона
Хотелось тянуть до утра!

Сюжетом из райского сада
Себе вдохновиться позволь!
А мне и стараться не надо –
– настолько мне нравится роль!

Судьба свой сценарий листает:
Из синих небесных ворот
Змеёныш уже выползает
И яблоко нам подаёт…

ОДА ДИАЛЕКТИКЕ

Да здравствует глупость! Пока есть дурак,
Тупой, как бетонная стенка,
Таланту с умом не опасны никак
Уценка и недооценка.

Да здравствует подлость! Чтоб вас не могли
Купить и продать по дешёвке,
Все честные дети мамаши Земли,
Учитесь уму и сноровке.

Да здравствует трусость! Нет выше причин
Признанья отваги – недаром
Приветствуют дамы уменье мужчин
На вызов ответить ударом.

Да здравствуют беды! Да разве б я мог
Без них быть и стойким, и быстрым?

…Учил хорошо диалектику Бог –
– и дьявола сделал министром!


МОНОЛОГ БРАЧНОГО ПЕССИМИСТА

Мужикам одиноким, затеявшим жизнеустройство,
Я скажу, что от жён лишь томление и беспокойство.
Им бы только ходить в магазины да к нужным знакомым
И стервозность оправдывать предменструальным синдромом.

Нет, сначала всё в кайф! После начались метаморфозы…
Чуть не так, чуть не то – сразу крики, упрёки и слёзы:
Улестил, соблазнил, поселил в обстановке убогой!
Загубил её молодость! Тёщу, конечно, не трогай…

А на что она мне? – это я относительно тёщи.
Я ж не с тёщей ходил в соловьиные майские рощи,
И когда друг уехал в Египет надолго и кстати –
– я не с тёщей грешил на расшатанной старой кровати.

И сейчас вспоминать это время легко и приятно,
Как в отсутствие друга любили мы неоднократно,
Как носил я невесте букеты большого размера…
А теперь мама с дочкой похожи, как два бультерьера.

Вот начнут с двух сторон – шаромыжник, мол, я, голодранец,
И друзей завожу из одних рыболовов и пьяниц,
Потому у меня ни карьеры, ни джипа, ни дачи…
То ли дело сосед – у него даже хрен от Версаче!

А была же ведь жизнь – широка, глубока и вольготна!
Вволю бабок, а баб – хоть бери да и строй их поротно!
Но из прочих из всех, пусть полтинник уже за плечами,
Одноклассница рыжая снится и снится ночами…

Впрочем, что вспоминать… Может быть, в этот час она тоже
В бигудях и крем`ах возлежит на супружеском ложе
И шпыняет кого-то такими же злыми словами
О загубленной юности и об обиженной маме!


ЖЕНЩИНА РУКИ СВОИ РАСКРЫВАЛА...

Женщина руки свои раскрывала
В медленном, плавном невероятье.
Нет, это были ещё не объятья.
Женщина руки свои раскрывала.

Будто одна, но прекрасная нота,
Будто задумчивость и ожиданье,
Будто волна на изгибе полёта,
Будто бы предощущенье страданья,

Будто бы свет свой продлила зарница,
Будто весь мир, отразившийся в малом,
Будто минута, что длится и длится…

Женщина руки свои раскрывала.


РИФМАЧУ

Ты, конечно, растяпа, мой добрый рифмач,
Так рифмуй, и кукуй, и свисти – и не плачь,
Что уставы и мерки даны
Этим жалким людишкам в их сотах-домах,
Проживающим путь свой из праха во прах
По законам гульбы и войны.

Да, мой добрый рифмач, ты, возможно, и прав,
Выплетая узор безупречных октав
Или строя точёный сонет
Не для стада пасомых и их главарей,
Недостойных пол`уночной дудки твоей, –
– но других, к сожалению, нет!

А, быть может, и стоит тебе заглянуть
В эту мглу, в эту рябь, в этот ор, в эту муть,
Где в цене мишура и калач,
Где кумиров творят, и торгуют, и пьют,
И рожают детей, и – поверишь? – поют!

Ну, а впрочем, как хочешь, рифмач…


ЯБЛОКО ПАДАЕТ СПЕЛОЕ...

Яблоко падает спелое.
В гавани спят корабли.
Будто бы облако белое,
Имя растает вдали.

Ветка под ветром качается,
Воспоминаний метель…
Что-то всё время кончается –
– жизнь, и любовь, и апрель.

Всё это так… Но не хочется
Знать, что пустеет стакан,
Ждать – не сегодня ли кончится
Наш невозможный роман?

И не рассеять сомнения,
И до скончания дней
Чутко ловить мне биения
В сердце любимой моей…


СВЕРЧОК

Звёзды выползают на работу,
На тяжёлый, тёмный небосвод.
Пробует сверчок ночную ноту,
Старенькую скрипку достаёт.

И, пробившись тоненьким биеньем
Будто бы сквозь дали и века,
Льётся грусть, как из дождей осенних,
Из нехитрой музыки сверчка.

Скрипочка пиликает и плачет.
Невеликий, в сущности, талант…
Но в огромном мире что-то значит
И такой печальный музыкант.


В ПРИМОРСКОЙ ГОСТИНИЦЕ

п. МАБ

У самого синего моря
Штормило вблизи и вдали.
Размылись на диком просторе
Границы воды и земли.

Взлетали и падали волны,
И в них, раскалясь добела,
У бледных от ярости молний
Беззвучно сгорали тела.

Природа торжественно мокла,
А скучный гостиничный люд,
Укрывшись за толстые стёкла,
Ценил безопасный уют.

Но рюмкой мартини взбодрённый,
Я думал о жизни: она
И молнии всплеск электронный,
И шторм, и морская волна.

Всё живо в огне или в стыни,
В сиянии дня и в ночи́ –
Как эта бутылка мартини,
С которой мы мудро молчим.

Наверное, взятая к шпротам,
В жестянку набитых битком,
Она размышляет: а что там
За тем – за последним – глотком?

Бутылка, не надо бояться,
Хоть тайна сия велика!
А если – за счёт инкарнаций –
В тебя мы нальём коньяка?

И с той вон брюнеткой приватно
Оценим и вкус и букет? –
И станет нам сразу понятно,
Что жизнь не кончается, нет!


БРОСАЮ КУРИТЬ...

Бросаю курить. Получается плохо.
Дымком никотина пропахла эпоха,
И пусть эта прелесть чертовски заразна,
Стремлюсь пересилить я тягу соблазна!

Бросать мы привычны. Для нас это слово,
Конечно, печально, но вовсе не ново:
Круты повороты, опасны пороги,
И многое брошено нами в дороге.

– Брось каку! – твердили нам строгие мамы.
И мы привыкаем бросать – и тогда мы
Бросаем жену, и страну, и собаку,
Хоть вовсе они не похожи на каку.

Бросаем пустыни и снежную замять,
Бросаем в фонтанчик монеты на память,
Бросаем любовниц, друзей... И не скрою,
Что даже себя мы бросаем порою.

И прошлым – об камень, об столб пограничный,
Как в стену пустую бутылку "Столичной"! –
И мчимся туда, где так чудно и звёздно,
Стараясь не плакать, когда уже поздно.

Прощанья, и слёз, и собачьего лая
Душе не забыть. И всё это бросая,
Не сразу поймёшь, как ей больно и скверно.

Бросаю курить. Раз десятый, наверно.


СОН О МОЛЧАНИИ

Горький сон мне явился сегодня под утро некстати,
Что поставлен я паузой в Божьей великой сонате
И меня, как скалу, огибают летучие звуки,
Простирая в пространство прозрачные крылья и руки.

Мне ли критиком быть высочайшей Господней работы,
Где в великой гармонии встали великие ноты?
Но надмирный Маэстро, увы, не узнает, что значит
Быть молчащим меж тех, что смеются, поют или плачут.

Я себя утешаю: молчание необходимо!
Ведь недаром прекрасно немое отчаянье мима,
И затишье заката, и ночь, где ни ветра, ни звука...
Ах, не верьте, не верьте! Быть паузой – тяжкая мука.

И что мудрость в молчанье – вы этому тоже не верьте,
Потому что звучать – есть отличие жизни от смерти,
Потому что иначе идти невозможно по краю!

Может быть, я проснусь. Может быть, ещё что-то сыграю.


СТОЙКИЙ ОЛОВЯННЫЙ СОЛДАТИК

Ах, ты, гордый, смешной, одноногий, влюблённый и смелый,
Свято чтящий устав, верный воинской дружбе и чести,
Неизменно готовый погибнуть за правое дело –
Даже стоя на месте!

В мире, ржавчиной полном, есть давний закон оловянный:
Жизнь солдат коротка, но пока мы хоть капельку живы,
Не страшны нам ни тролль, ни сугробы, ни крыс окаянный!
Верь в удачу, служивый!

Кивер чист и блестящ! – значит, был человек не на марше,
И парадный мундир, и усы с выражением строгим!
Жаль, отливка с дефектом... Но ты же солдат, а не маршал, –
Проживёшь одноногим...

Дисциплина – вот главное! Скажут – пальнёшь из мушкета
И в атаку пойдёшь в доломанчике ярко-карминном!
И тебе улыбнётся танцовщица лунного цвета
С полки, что над камином.

Ах, не верьте, что в зале творится обыденный ужин,
Где семья с аппетитом припала к фасоли и крупам, –
Здесь на крыльях любовных солдатик с танцовщицей кру́жит
Над гороховым супом!

А потом над жарки́м, истекающим перцем и соком,
Жизнь прочертит полёт их, исполненный подлинной страсти!
Но положит камин окончание чувствам высоким
В красной огненной пасти.

Опечалятся все, а особенно бабки с дедами,
Те, что про́жили век свой в мечтах и трудах непрестанных.
И становится ясно, как мало отличны мы с вами
От солдат оловянных.

Ведь и мы, и они держим гордыми лица и спины,
И в атаки идём, и влюбляемся страстно и робко.
А безжалостный рок нас потом отправляет в камины
Или прячет в коробку...


ТИТАНИК

Было всё – и кнут, и пряник...
По ухабам вод
Дней моих плывёт «Титаник»,
К айсбергу плывёт.
За бортом встают угрюмо
Волны, как стена,
А на палубах и в трюмах –
Лица, времена.

Здесь воспоминаний стая,
Добрых и плохих,
Здесь и призраков хватает,
И ещё живых.
Здесь я памяти-поклаже
Страж и рулевой.
Всё, что пе́режил и на́жил, –
Всё моё со мной.

Волны раздвигаю грудью,
Жилами звеня.
Знаю, айсберг, это будет:
Ты найдёшь меня.
Мы уйдём, двойник и странник,
К разным полюсам:
Каждый – сам себе «Титаник»,
Айсберг – тоже сам.

A потом, за поворотом,
За пределом льда,
Может быть, ещё мы кто-то –
Музыка, звезда...


У ЖЕНСКИХ РУК ТАКАЯ СИЛА…

У женских рук такая сила…
И в дни смятения и бед
Она на помощь приходила –
– и снова были мир и свет.

У женских рук такая нежность…
И испытавший раз поймёт,
Что смерть совсем не неизбежность,
А жизнь – надежда и полёт.

У женских рук такая гордость,
Какой искать – не отыскать…
Нет, мне не чудится покорность
В их даре счастьем одарять.

Умеют делать руки эти
Нас человечней и сильней.
И счастье есть – пока на свете
Есть руки женщины моей…


КОЛЬЦО

Дорогая, в час пик ошибись как-нибудь континентом!
Мы с тобой забредём в ресторанчик на рыжей горе.
Тост, по-русски веселый, с печальным семитским акцентом
Скажет старый еврей при мобильнике и кобуре.

За горою Стена, сохранёная верой и горем...
Всё вернулось на круги, но сколько же было кругов!
A далёко на юге то самое Красное море,
Что спасало народ, переживший врагов и богов.

Где все эти цари, фараоны, халифы, эмиры,
Превзошедшие прочих в жестоком своём ремесле?
И следа не найдёшь… А судьба и история мира
По тропинке ползёт на мохнатом, ушастом осле.

Так давай не спешить. И пускай на кольце Соломона
«Всё проходит…» написано, грусть отложи на потом.
Может быть, и не всё, – если я дожидаюсь влюблённо
Рук твоих и шагов, как и в тысячелетии том.

Ну, допустим, пройдёт… А пока мы побудем с тобою
Вот за этим столом, где сошлись мировые пути,
И бокалы допьём, и пойдём за ослом, за судьбою
По тропинке наверх – и кто знает, что ждёт впереди?


ИТОГ

Эта женщина в длинных нарядах
И подобная шуму ветвей…
Ты не должен быть с нею рядом,
Ждать её или думать о ней!

Руки женщины – лёгкие птицы.
На губах её дремлет весна.
Если сон захочет присниться –
– будь сильнее лукавого сна…

Будь сильней красоты этой странной.
Вырви образ её из души,
Страсть и нежность хотя бы обманом –
– затопчи, затуши, задуши…

Ты – хозяин себе! Ты посмеешь…
Будет плохо и больно…
Но вот
Ты собою и миром владеешь!

…И бессмысленно смотришь вперёд.


ДОМ СКОРБИ

В этом доме, скорбно-развесёлом,
Где не гасят в холле фонари,
Старожилы есть и новосёлы,
Заводилы, трусы, главари…

Вовсе не исполнены печали,
Здесь они в присмотре и тепле.
Есть, что слова сроду не сказали,
Шага не ступили по земле.

Видно, гены были мягче воска
И не тем сплелись они концом.
Потому, как на картинах Босха,
Здесь хохочут с плачущим лицом.

Спят, жуют, дерутся, ковыляют
И несут обычный полубред.
Умирают. Их не вспоминают:
Нет – и нет, и хорошо, что нет...

Этим душам от рожденья вышел
Вечный, неизбывный полумрак.
Я спрошу того, кто всех превыше:
– Ты за что же, Господи, их так…?

Я решусь сказать жестоким слогом:
– Будет, будет Суд, в конце концов,
И взойдёт, ущербное, над Богом
Дауна широкое лицо…


КНОПОЧКИ

Я знаю, есть главные кнопочки где-то:
Нажмёшь на одну – начинается лето,
Другую – в пустыне фонтанчик и скверик,
А третью – пожалуйста! – море и берег.

И с ними весь мир будто мягкая глина.
И как же заманчива роль властелина,
Что правит по прихоти мнимым и сущим!
Но это ж неправильно – быть всемогущим...

Неправильно – вдруг подчиняясь капризам,
Приказывать верху, чтоб сделался низом,
А маем – февраль, а барханами – море,
И я б это понял, наверное, вскоре.

Пусть будет зимою зима, а в пустыне
Пусть будет песок – но не красный и синий,
А жёлтый и серый, и пусть на балконе
Валяется кот, а не слон и не пони.

И чтоб не жилось нам нелепо и странно,
Я б сам за порядком следил неустанно,
Его соблюдая до буковки строго, –
И правильно это! Но скучно немного...


СЮЖЕТ БЕССМЕРТИЯ

...И вот мелодия пустела,
Как пламя, выгорев дотла.
И только нота не хотела
Умолкнуть – пела, и звала,
И из последних сил царила,
А я твердил – не уходи...!
Я знал, уже кончались силы
У этой музыки в груди.
Звук – полустон, полуулыбка –
Уже был в мире не жилец.
Уже оторванный от скрипки,
Он плыл и уплывал…
Конец.
Звук умер тихо и тревожно.
А мне казалось, что в тиши
Ещё рукой коснуться можно
Его орбиты, и души,
И серебристой звёздной пыли
Его светящего лица...
Секунды этой смерти были
Невероятностью конца –
– и послезвучие хорала
Прозрачной радугой текло,
И музыка не умиралa,
И было чисто и светло...


СЛЕПОЙ

Тьмою от рожденья искалечен,
– Господи, а здесь Ты тоже прав? –
Человек шёл городу навстречу,
Голову мучительно подняв.

Шёл – и голоса смолкали разом,
Будто губы мёрзли у людей.
Шёл, бедой-ровесницей привязан
К неволшебной палочке своей.

А она чечёткою овалы
Отбивала: камень, лужа, ствол…
Чёрный профиль мира рисовала
Человеку – и за ней он шёл.

Твёрдо зная, что земля поката,
Мимо солнца, радуг, синевы
Палочка вела его куда-то,
И не опускал он головы...


ЭЛИТА

Как ел скотный двор, так и ест из корыта,
И гадкий утёнок слывёт за урода,
И щёлкают пасти при слове «элита»,
Не вписанном в табель «простого народа».

Но только элита, позвольте ремарку,
Умеет держаться от стада подальше,
Не путать яичницу с божьим подарком
И честно кривиться от позы и фальши,

И серость не звать «приблизительно белым»,
И с совестью быть почестней и построже,
И не продаваться – частями и в целом,
Пусть даже не купят и рукопись тоже.

Элита живёт и легко, и сурово.
Не в деньгах и счастье её, и печали.
Элита – духовна, но вовсе не ново
Ей двор подметать и ютиться в подвале.

И кажется – лёд никогда не растает,
Но правда одна, и она непреложна:
Смотри – лебединая стая взлетает…

А стаду взлететь, ну, никак невозможно!



вернуться на главную страницу
послушать песни на стихи Марка Шехтмана
перейти на сайт matyuhin-songs.narod.ru
в гости


 
Hosted by uCoz